Святая кровь: «Цинга» с Никитой Ефремовым

На экранах «Цинга» с Никитой Ефремовым — фильм-триумфатор недавнего кинофестиваля «Зимний» в Москве. Это игровой дебют документалиста Владимира Головнёва. Рассказываем о привязанной ко времени истории, которая надеется стать вневременной религиозной притчей.

Пожилой монах (Дмитрий Поднозов) и молодой послушник Фёдор (Никита Ефремов) сплавляются по Ямалу на Север — туда, где, по представлению местных жителей, находится край света. По пути они обращают в православие оленеводов, которые после 70 лет советской власти вернулись к языческой вере предков. На одной из стоянок монах оставляет послушника, обещая вернуться через несколько дней. Миссия Фёдора — разумеется, крестить приютившее его семейство. Хозяин дома (Георгий Бессонов) согласен на пари: если Бог гостя сможет уберечь оленей от стаи волков, семья перейдёт в его веру. В противном случае гостю придётся «наказать» Бога, как ненцы избивают за нерадение своих идолов.

Разумеется, послушание оборачивается для Фёдора полномасштабным испытанием веры. Он, грезивший собственным православным миром без греха на отшибе цивилизации, поочерёдно примерит едва ли не все грехи и преступит несколько ключевых заповедей. Начинается с детских языческих игр с мальчиком-охотником, продолжается связью с женой (Евгения Манджиева) отца семейства, северным суккубом. Молитва Богу буквально сменяется молитвой волку, но заканчивается история мистическим Спасением.

Документалист Владимир Головнёв снимал и об охотниках из дальних уголков России, и о приходе технологий в быт самых традиционных жителей Земли. Отчасти эти темы совпадают в полнометражном игровом дебюте режиссёра: Федя фиксирует священнодействия и жизнь северного народа на видеокамеру. На дворе, к слову, 1991 год. Псевдодокументальные плёночные вставки отлично передают воображаемую атмосферу того времени — она чувствуется даже в краю, где цивилизация даёт о себе знать только по радио. Образ камеры в сюжете вообще наталкивает на мысли: может ли плёнка засвидетельствовать чудо или, напротив, развеять демонический морок?

А вот цифровая картинка «от третьего лица», которая, естественно, составляет большую часть хронометража, не выглядит особенной. Очень красивы, но выхолощены выверенные по композиции кадры неба над тундрой, оленей на пастбище, как и наполненные навязчивым символизмом съёмки жилья, костей, огней северных стойбищ. То же касается персонажей и неофольклорного сюжета.

«Этнографическое» кино по-прежнему в моде благодаря вере в особую аутентичность отношений людей где-нибудь в глубинке, ближе к земле. Особенно в России множество режиссёров стремятся найти в быличках деревенских и кочевых жителей обнажённые архетипы, прямоту притчи. К сожалению, искренность во многих случаях оборачивается банальностью.

Иногда чудо свершается, но ему должна помочь оригинальность истории и героев — как, например, в фильме «Не хороните меня без Ивана», который Головнёв, можно предположить с уверенностью, смотрел и принял к сведению. Но у самого Головнёва есть чудесный мальчик с эпилепсией и чудесный старик (Герасим Васильев), который ищет, кому передать шаманский дар, а также мастерит себе гроб. Это окончательно избитые сюжеты, демонстрирующие бедность этнографических находок.

Кстати, любителям дикой природы крайне не рекомендуется вести себя при встрече с волками так, как упорно ведёт себя Федя, — садясь на корточки или на колени, на один уровень с хищником, и глядя прямо ему в глаза. Без северной магии дело легко может кончиться трагически.

Собственно с религиозной темой сложнее. Сюжетное развитие подобных «Искушений святого Антония» легко можно предсказать, но они могут быть убедительны, хотя бы фрагментарно. У «Цинги» есть амбициозность, порой она ссылается на легендарное «Слово» Карла Теодора Дрейера. По крайней мере, сделан фильм тоньше, чем недавнее «Искупление» с Сергеем Безруковым.

Интересна вплетённая в рассказ тема распада СССР — новости о танках в Москве и «Лебединое озеро» фоном звучат по радио. Мальчик-ненец, которого наметил первым обратить Фёдор, считает, что не может быть как православным, так и наследником-шаманом, поскольку он — пионер. Причём он так думает не по убеждению, но по обязанности. Федя отвечает, что пионеров скоро не будет. В финале мальчик повязывает пионерский галстук как ленточку на святилище.

Эта линия — только намёк на важный разговор о том, что внешне антирелигиозная идеология СССР сама по себе была частью особого культа, конкурирующего как с государственным христианством, так и с традиционными верованиями. Метафора цинги, которую лечит причастие, — тоже, конечно, метафора советской власти (а крещение как бы выступает вакциной). Рассказ о вере и святости всякого подлинного обряда в глазах Бога тут получает дополнительное измерение.

Упомянутый мальчик-язычник, кстати, играет чуть ли не лучше всех в фильме. В том числе, к сожалению, лучше Никиты Ефремова — в огонь подвижника или чёрного грешника внутри него как-то не веришь. Пожалуй, он слишком сдержан и «психологичен», но не может передать кризис веры одними глазами. Потому и вся история цепляет зрителя лишь спорадически. Когда следует причаститься оленьей крови ради христианской веры — это может сработать как символ, когда русский и ненец обмениваются нательным крестиком и клыком на верёвочке — это слишком просто и скорее смахивает на нью-эйдж.