«Люди не приучены помогать тем, кто нуждается»: Актриса Мила Ершова о сериале «Встать на ноги»

В Okko вышли два первых эпизода душевного сериала «Встать на ноги». Проект победил на фестивале онлайн-кинотеатров «Новый сезон». После 20 лет тюрьмы бывший уголовник по прозвищу Старый выходит на свободу. Мужчина был уверен, что у него никого нет и дома никто не ждёт, но внезапно выясняет, что у него есть взрослая дочь Оля, которая передвигается на коляске.

— Я заметила, что в последнее время у нас в стране выходит много социальных проектов. Два года назад были «Правила Филиппа» о подростке с синдромом Дауна, недавно в прокат вышел «Здесь был Юра» о мужчине с расстройством аутистического спектра. Ваш новый сериал «Встать на ноги» рассказывает о девушке с инвалидностью. И это тоже социально значимый проект. Для вас этот аспект важен в работе? Вы осознанно решили сняться в чём-то инклюзивном?

Мила Ершова: Для меня, наверное, ни один проект не является просто работой. Я всегда ориентируюсь на свой вкус, на свои предпочтения. И да, я, можно сказать, поклонница социально значимого кино. Не так давно ещё выходил сериал «Плейлист волонтёра», там тоже было много всего на эту тему.

А началось всё вообще с «Трудных подростков». Изначально мы шли в этот проект как в обычную сериальную историю, ничего особо не ожидая. Его делала новая платформа, сценарий писали неизвестные авторы, я подписалась на роль скорее ради интереса. А по итогу «Трудные подростки» начали помогать тинейджерам разбираться со своими проблемами. В титрах указывался номер горячей линии для тех, кто страдает от зависимостей, буллинга или домашнего насилия. Благодаря большой популярности сериала на эту горячую линию обращалось действительно много людей.

К следующему сезону появились уже QR-коды, которые направляли зрителей в специальные телеграм-каналы, где им предоставляли помощь, направляли в нужный фонд. Именно в тот момент я поняла, что как бы мы ни приуменьшали силу кино, искусство всё-таки может менять этот мир, по чуть-чуть, по капельке, не глобально, но достаточно для того, чтобы мы продолжали что-то делать.

«Трудные подростки» показали мне, что я могу делать что-то важное в социальном плане. И, конечно, когда я увидела сценарий «Встать на ноги», я поняла, что хочу в него вписаться. Этот сериал по всем фронтам был для меня вызовом. В первую очередь, конечно, в актёрском, потому что нужно играть человека с инвалидностью. Но, помимо этого, в сериале ещё затрагивается тема реабилитации людей после тюрьмы или адаптации людей с синдромом Дауна.

Во время работы над ролью я начала общаться с людьми с ОВЗ (ограниченными возможностями здоровья. — Прим. ред.), в тот момент стало ещё очевиднее, насколько это важная тема. Проблемы людей с инвалидностью нигде толком не освещаются, мы фактически оторваны от реальности, мы не знаем, как они живут, а иногда неосознанно исключаем их из своей жизни.

— А можете подробнее рассказать о том, как вы учились передвигаться и танцевать на инвалидном кресле?

Мила Ершова: Как ни странно, именно уроки танцев очень сильно мне помогли освоить инвалидное кресло. Когда я первый раз на него села, я вообще не смогла скоординировать своё тело, не знала, куда девать руки, как двинуться вперёд, как повернуться, как остановиться, у меня не было понимания, что делать. Уроки танцев помогли освоить кресло постепенно. Сначала ты учишься двигать одной рукой колесо, а другой махать в такт музыке, настолько грациозно, насколько это вообще возможно, стараешься оставаться в стиле танца. Потом учишься быстро перехватывать колесо, резко его останавливать, поворачиваться, крутиться. Когда начинаешь чувствовать себя свободно на таком уровне владения коляской, всякие простые, бытовые движения по квартире или улице не кажутся сложными. Поэтому, когда я овладела коляской танцевальной, я овладела и обычной, передвигалась на ней очень уверенно. В целом танцевальной коляской проще управлять, так как у неё более манёвренные колёса, она стала чем-то вроде базовой подготовки для меня.

Также мне очень помогло наше общение со Златой — девушкой-консультантом сериала, история которой во многом легла в основу сюжета. Она консультировала и режиссёра, и шоураннера, и вообще всех на съёмочной площадке. Какие-то моменты из её жизни привносились в сценарий, они очень повлияли на него. Мы с ней много проводили вместе времени в Москве, я побывала у неё дома, погуляла по району, где она живёт. Всё это, конечно, помогло понять героиню.

В целом наше взаимодействие на съёмочной площадке было очень полезным, она была на каждой смене, как правило, сидела за плейбэком и в рацию мне говорила какие-то замечания, что, допустим, неправильно подтянулась или использую не те точки опоры, неправильно поставила ногу. Злата замечала вот такие мелкие детали, которые я сама бы ни за что не отследила просто потому, что у меня нет такого опыта. Я бы могла, конечно, интуитивно что-то сделать, но всё это было бы приблизительно и неправильно, а ещё — не очень честно. Поэтому я очень рада, что её привезли на съёмочную площадку, что она с нами была целых два месяца. Благодаря Злате мы смогли разыграть в кадре какие-то ситуации, которые чисто физически не догадались бы, как сделать.

— А что всё-таки было сложнее: физическая часть часть роли (хореография и передвижение на инвалидной коляске) или эмоциональная, где нужно было вживаться в роль сироты, прощать отца, адаптироваться к обществу?

Мила Ершова: Ну, мне кажется, всё вместе. И то и другое было моей работой над ролью, я это никак не разделяла, всему приходилось учиться. Моя героиня очень экстравертная, с горячим темпераментом, она говорит всё, что думает. Я сама по себе вообще не такая, я сначала десять раз подумаю, возьму паузу, прежде чем принять какое-то решение. А Оля (героиня Милы Ершовой. — Прим. ред.), как дракон, выпускает пламя, и Гоша в этом плане точно такой же персонаж.

Кстати, помимо эмоциональных моментов, мы с Гошей пытались деликатно сымитировать ставропольский диалект, пытались изучить его мелодику, интонацию. Гоша связывался со своим педагогом по речи, я — со своим. Я смотрела много видео в интернете, интервью со ставропольцами, прямые эфиры блогеров местных — из Ростова, например, или Краснодара. На съёмочной площадке я часто прислушивалась к речи моей ассистентки, слушала, как говорит мой водитель и другие местные: кассиры, официанты, все-все-все.

По поводу физической части, здесь решает техника владения инвалидной коляской. Когда ты ей овладеваешь, ты уже не думаешь о том, куда деть какую часть тела, всё становится естественным. Ты не думаешь, куда и как повернуть, остановиться, развернуться, взять баланс на задних колёсах или через ступеньку перейти. В какой-то момент всё это становится частью навыков. Со ставропольской речью тоже вначале было непросто, я очень боялась переборщить, мне всё-таки нужно было разговаривать как местная молодёжь, а их речь не особо отличается от той, что мы слышим по телевизору. В этом плане Гоша ещё мог говорить с каким-то жирным ставропольским акцентом, его персонаж — мужчина в возрасте, но я себе такого позволить не могла. Я потом от ставропольского говора очень долго не могла избавиться. Привыкаешь к нему долго, а забыть сложно. Забавно.

— Я знаю, что актёры обычно привносят что-то своё в роль. Какие-то черты характера, манеры или взгляды. Было ли что-то такое, что досталось лично от вас Оле?

Мила Ершова: Знаете, я не сидела и не анализировала, что бы мне «своего» специально в персонажа такого привнести. Вообще, для меня как будто сама мысль странная: «А подарю-ка я своему персонажу мою фирменную улыбку». Не знаю, может быть, я подарила ей какой-нибудь взгляд фирменный, обесценивающий. Всё токсичное, что есть во мне, я точно ей передала. В сериале есть моменты, когда она ссорится с отцом, пытается побольнее его укусить, выстрелить в него ядом. Наверное, вот в такие моменты я все свои теневые стороны вытаскивала.

— Да, в начале сериала они с отцом и правда очень много ссорятся. Но с каждым новым эпизодом их отношения как будто становятся теплее, да и сама героиня меняется. Как вы думаете, Оля переживает какую-то трансформацию после встречи с отцом? Если да, то какую?

Мила Ершова: Делая разбор роли, я старалась понять героиню с точки зрения подтекстов, на тонких уровнях, в плане взаимодействия с миром, с отцом, с противоположным полом. Ей, естественно, хочется любви, ей хочется понять, из жалости с ней общаются или искренне. Они с отцом часто ругаются, да, но даже в этих отношениях она мечтает о близости, мечтает о том, чтобы он стал её «папочкой», она что-то ждёт от него, а он всё время косячит, это злит. То есть Оля злится на отца не потому, что она сама по себе злая, а потому, что хочет, чтобы он был идеальным, чтобы делал всё как надо, чётко. Ей всегда хочется, чтобы он справился.

Если бы ей было всё равно, она бы не злилась и не ссорилась, она бы просто развернулась и ушла. Если обратить внимание, моя героиня даёт много шансов своему отцу, так или иначе идёт навстречу, общается. С ней происходит большая трансформация в плане открытости к миру, отношений с близкими и принятия других людей.

— Как вы считаете, отношения с отцом, с учётом, что он, в принципе, не присутствовал в жизни Оли, как-то повлияли впоследствии на её отношения с мужчинами?

Мила Ершова: Вообще, как мне кажется, это заложено и сценарно. Из всех персонажей она — самая взрослая и самая самостоятельная. Как ни странно, именно она чаще всего берёт на себя ответственность. В отношениях с героем Кузьмы Котрелёва она постоянно занимает ведущую позицию, буквально говорит ему, что делать.

В отношениях с героем Святослава Рогожана происходит примерно то же самое: она всё время старается взять управление на себя. И когда он вдруг перехватывает инициативу, она этого не понимает и пытается его «погасить», потому что ей сложно принять такую динамику. Внутри у неё есть установка, связанная с недоверием к самостоятельности мужчин.

Это особенно ясно проявляется в отношениях с отцом. Когда он появляется, она ведёт себя так, будто он — её ребёнок. Но по мере того как отец начинает меняться и взрослеть, она постепенно пересматривает и своё отношение к нему, и взгляд на других мужчин.

Мне кажется, это очень важная тема, потому что здесь много терапевтического: то, как ты относишься к своему отцу, напрямую влияет на то, как ты потом выстраиваешь отношения с мужчинами вообще. Если есть уважение к отцу — оно переносится и дальше. И наоборот. В этом, по сути, и заключается один из ключевых смыслов этой истории.

— Оля не просто так контролирующая. Мне кажется, она, как и многие женщины в нашей стране, привыкла полагаться только на себя. И, даже когда появляется отец, она как будто уже не видит в нём человека, способного её защитить и как-то ей помочь.

Мила Ершова: Это похоже на ситуацию, когда взрослого человека вдруг начинают «воспитывать» родители, которые когда-то его бросили. Отцы, появляющиеся спустя годы, и дети, которые закономерно спрашивают: «Ты вообще кто? Почему ты решил, что спустя 20 лет мне вдруг нужна твоя забота?» Здесь происходит ровно то же самое.

Он к тому же постоянно пытается её «вылечить», поставить на ноги, найти какое-то решение. А она вообще не понимает, что происходит и зачем это нужно. Она задаёт очень взрослые и жёсткие вопросы: ты вообще разобрался, возможно это или нет? А если ты дашь мне надежду, а потом ничего не получится? Ты понимаешь, что со мной будет после этого? Зачем ты в это лезешь?

По сути, её позиция — «отстань, у меня всё нормально». И мне очень нравится одна её фраза — не помню точно, в какой серии она звучит, но смысл в том, что единственный человек в этой комнате, которому нужна помощь, — это ты.

Понятно, что это форма защиты, но при этом это очень сильная позиция. И в этом есть что-то по-настоящему крутое.

— «Встать на ноги» — сериал про боль, про людей, которые оказались в сложных жизненных обстоятельствах и вынуждены адаптироваться к обществу, которое их не принимает. Или «Встать на ноги» — это сериал про надежду, где каждый получает возможность быть счастливым и любимым?

Мила Ершова: Он и такой, и такой — в зависимости от ситуации. Как и наша жизнь: она дуальная, в ней нет только хорошего или только плохого — есть и то и другое одновременно. И в разных обстоятельствах, в разных сериях всё проявляется по-разному. Где-то это история про борьбу, где-то — про необходимость отстаивать свои границы, в том числе социальные: доступную среду, отсутствие пандусов, отношение общества. Если говорить о моей героине, часто бывает так, что люди вроде бы хотят помочь, но в итоге делают только хуже. А иногда — наоборот: помощь действительно нужна, но её не оказывают.

Это не значит, что кто-то плохой и делает что-то назло, просто многие не приучены коммуницировать с людьми с особенностями, поэтому не умеют по-другому. То же самое и с героем Гоши: он хочет устроиться на работу, но его никто не готов взять, и в этом тоже заключается конфликт и сложность.

Поэтому в каких-то сериях это история про борьбу, а в каких-то — наоборот, про надежду, любовь, свет и веру. Про то, что человек, который сегодня мог бы тебя пнуть, уже завтра будет тебя защищать и встанет горой против любого, кто посмеет причинить тебе вред. Мне кажется, в этом и есть вся жизнь, потому что она разная.

— А был у вас в жизни такой момент, когда надо было взять себя в руки и «встать на ноги»?

Мила Ершова: Не знаю, единственное, что приходит мне в голову: когда после ухода мамы я свалилась в тяжёлую депрессию, это, пожалуй, был единственный момент, когда у меня действительно выбили почву из-под ног. Обычно я реагирую на всё более стойко, даже мужественно. А тогда — вообще нет.

Наверное, это был момент, когда мне просто пришлось соскребать себя и заново собираться.

— Как изменилось ваше отношение к людям с инвалидностью после съёмок в сериале? И насколько сильно?

Мила Ершова: На миллиард процентов. Мне правда хочется, чтобы инклюзия стала естественной частью нашей жизни — чтобы все сферы обязательно взаимодействовали с людьми с инвалидностью. Потому что это в любом случае формирует толерантность и доброту.

Если говорить о детях, это напрямую влияет на снижение буллинга. Вообще, инклюзия расширяет наши установки, ломает ограничивающие убеждения, расширяет сознание. У людей буквально «включается» мозг: они начинают по-другому смотреть на собственную жизнь, больше анализировать, становятся внимательнее и добрее друг к другу.

Мне кажется, внедрение инклюзии формирует…

— Эмпатию, мне кажется, сильно.

Мила Ершова: Да — эмпатию. Чувство соучастия.

Мне кажется, что если инклюзия будет реально встроена в жизнь, то постепенно начнёт формироваться другая норма. Общение с людьми с ОВЗ станет обычным, естественным. Никто не будет бояться.

Мы просто будем договариваться — буквально за три секунды, как при знакомстве: на «ты» или на «вы», по имени-отчеству или по имени. И всё. Дальше вы просто взаимодействуете, не думая об этом, потому что это норма.

Никто не боится задать вопрос, не боится уточнить, не боится ошибиться. И точно так же люди перестают бояться предлагать помощь — или, наоборот, начинают понимать, где помощь не нужна и где она может быть лишней. Потому что сейчас многие действуют из лучших побуждений, но начинают вторгаться в личное пространство.

Например, если человек слабовидящий, его не нужно хватать за руку и куда-то вести. Сначала нужно поговорить. Спросить. Договориться.

И вот это — умение разговаривать, спрашивать и слышать — и есть та самая норма, к которой, мне кажется, мы должны прийти.

Если человек передвигается на коляске, не надо его хватать, как-то пытаться помочь, причинить добро. В итоге он может просто навернуться. Человек обычно сам в своём ритме двигает коляску — так, как ему надо, — и люди иногда начинают элементарно мешать, в итоге он просто может выпасть из неё.

— А вы сами во время съёмок «Встать на ноги» сталкивались с таким «повышенным» вниманием со стороны прохожих?

Мила Ершова: Злата рассказывала похожие случаи, и у меня тоже такое было: когда ты сидишь в коляске, а кто-то начинает что-то у тебя дёргать, трогать без спроса. Это повсеместная история.

— Что, на ваш взгляд, может помочь обществу лучше понимать людей с инвалидностью?

Мила Ершова: Чем чаще ты взаимодействуешь с людьми с инвалидностью, тем быстрее перестаёшь видеть разницу. Ограничения по здоровью перестают восприниматься как препятствие. Ты просто понимаешь, что перед тобой такой же человек — с теми же мечтами, потребностями в любви, дружбе, путешествиях, желанием вкусно поесть, сходить в клуб, искупаться, прийти в библиотеку — жить полной жизнью во всех её проявлениях.

Разница лишь в одном нюансе, который ты учитываешь в общении. Примерно так же, как если у подруги простуда. Она говорит: «Давай без объятий и поцелуев, я простужена», — и ничего в ваших отношениях не меняется, вы просто немного держите дистанцию.

Вот так же и здесь: какие-то особенности со временем начинают восприниматься как норма. И мне кажется, это правильно. Это было бы просто потрясающе.

Потому что инклюзия влияет на всё — на качество жизни в целом. Тогда и архитекторы, и строители, и владельцы зданий изначально учитывали бы необходимость широких дверей, адаптированных туалетов, пандусов, лифтов. Это перестало бы быть «дополнением» и стало бы стандартом.

А учитывая, что людей с разными ограничениями на самом деле очень много, их включённость в среду влияет и на экономику, и на общественные процессы. Это огромная тема, которая только начинает развиваться, — пусть пока небыстро, но всё же развивается. Стереотипные представления часто сводятся к тому, что людей с инвалидностью нужно обособлять, а не интегрировать. Слава богу, мы уходим от этой практики.

В общем, это тема бесконечная. И очень важная.